Терминология

 

Пираты, Форбаны, Буканьеры и прочие

Терминология (пираты, форбаны, буканьеры и прочие)

Сколько тысячелетий ни вобрала в себя история, с тех пор как торговцы и купцы стали плавать по морям, всегда находились разбойники, которые пытались их ограбить. Их называли пиратами. Пират — морской разбойник, беззаконно грабящий и захватывающий добычу на морях, судоходных реках и в прибрежной полосе. Происхождение слова не выяснено с достоверной точностью. Корень слова, по-видимому, исходит от греческою «пейран» — «пробовать», «пытаться», т.е. испытывать свою судьбу. Производное от него латинское «pirata» применялось в Древнем Риме для определения именно морского грабителя. Пиратство было чрезвычайно распространено в ту далекую эпоху, и древние авторы постоянно сообщали об опасностях плаваний по морям, кишащим «мужами, промышляющими морем». Киликийские, финикийские, этрусские, иллирийские пираты и десятки других наименований подчеркивают национальные черты пиратства, но род деятельности — грабеж, разбой, мародерство на море — был неизменным занятием людей, прозванных пиратами.

 

Пиратство никогда не было однозначным и оторванным от жизни понятием, оно всегда принимало конкретные формы и варьировалось в зависимости от территории, правовых рамок и тех конкретных обстоятельств, в которых действовали разбойники. С особой очевидностью это проявлялось в Ранее новое время, на периферийных колониальных зонах тогдашнего мира, где сталкивались интересы различных военно-морских держав и государственные границы как таковые оказывались крайне размытыми. Для Англии, Нидерландов и Франции подобными сумеречными пространствами стали «Испанские моря», простиравшиеся от Кадиса до Манилы. Средиземное море, еще со временен античности являвшееся ареной морского разбоя, на заре Нового времени также превратилось в зону острого конфликта между христианским и мусульманским мирами. В борьбе за Черное море столкнулись интересы Османской империи, Речи Посполитой и Московского царства. В результате геополитических столкновений сформировались такие специфические формы морского разбоя как корсарские республики Алжира, Сале и Туниса, буканьерское братство Вест-Индии, Запорожская Сечь, вольница адриатических ускоков, японские вако и индийские маратхи, тесно вовлеченные в орбиты государственных интересов.

 

Власти, прекрасно осознавая, сколь опасно иметь в своих владениях вооруженных маргиналов, умело ими манипулировали и направляли столь удачно подвернувшиеся людские ресурсы в нужном направлении и с помощью нерегулярных военизированных формирований вытесняли конкурентов, Тем более, что, при необходимости, их можно было использовать в качестве идеальной мишени для демонстрации своего стремления покарать зло. Разбойников, за исключением тех, кто попадал на виселицы, такое положение дел тоже вполне устраивало.

Узаконенный разбой: каперы, приватиры, корсары

В перечисленных выше регионах сформировались специфические формы морского разбоя, вовлеченные в сложные и противоречивые отношения с властью, с которой разбойников тесно связывали финансовые и политические интересы. Власти умело манипулировали вооруженными маргиналами, используя их для вытеснения конкурентов, а затем делили и «поглощали» периферийные приграничные зоны. Разбойники же, пользуясь отсутствием четких правил игры, шантажировали колониальную администрацию. Зачастую отсутствие четких правил игры только подогревало их агрессивность, давая возможность широкого маневра и шантажа власти, с которой они были тесно связаны финансовыми и политическими интересами. Например, каперы, корсары или приватиры получали от властей свидетельство, разрешающее им использовать вооруженные суда для захвата торговых кораблей неприятеля. Таким образом, грабеж превращался в узаконенную форму военных действий.

 

По сути, три термина, каперы, приватиры и корсары, пришедшие из разных языков, обозначают одно и то же.

 

Капер – происходит от лат. сapire, «завладевать, захватывать». В Европе слово «капер» применялось главным образом в странах Балтийского и Северного морей и шло нидерл. kареn, объединившего в себе значения «захватывать, грабить, воровать», и kaper — «легкое морское судно». Во французском языке глагол capturer означает «поймать, захватить, взять в плен». Любопытно, что французский глагол сарéеr означает буквально «ложиться в дрейф» — типичное поведение для того, кто сидит в засаде и поджидает жертву. В России производными от слова «капер» стали «каперить», «каперствовать», «каперщик».

 

В англоязычных странах употреблялся преимущественно другой термин — «приватиры». В основе слова лежит лат. privatus («частный, неофициальный»). Понятие это использовалось одновременно для обозначения вооруженного приватирского судна, укомплектованного частным лицом, и для его командира, а также членов экипажа. Сам же род занятий получил название «приватирство».

 

Лиц, занимавшихся каперством в странах Средиземноморского региона, именовали корсарами (итал. corsaro, франц. corsaire, исп. cossario). Происходит слово от лат. currere — «бегать», cursus — «бег, плавание», cursorius — «быстрый, легкий на ходу». Появилась даже культурно-бытовая реалия, обязанная своим происхождением корсарам, — так называемые корсарские штаны, то есть штаны, затянутые под коленом.

800px-Saint-Malo_-_Surcouf_et_le_Fort_Na

Памятник корсару Сюркуфу

Нападение английского приватира на голландцев

Auguste_Mayer-Bellone_vs_Lord_Nelson.jpg

Приватир Bellone против ост-индского корабля

Каперская грамота

Основным правовым регулятором деятельности корсаров, каперов и приватиров выступало каперское свидетельство (англ. «letters of marque»; франц. «lettres de marque»), превращавшее морской разбой в узаконенную форму военных действий. Во-первых, выдавая столь важное свидетельство, государственные институты всячески старались регламентировать и контролировать своих «союзников», которые своими действиями могли, вольно или невольно, вовлечь государство в военный конфликт. С учетом того, что правителям средневековой Европы невозможно было обеспечить наблюдение как за собственными приморскими территориями, так и за независимыми и рисковыми (а в глазах чиновников часто и безответственными) получателями грамот, вошла в обиход практика предоставления соответствующих «залогов».

 

Во-вторых, власти, дабы обезопасить себя от дипломатических осложнений, пришли к необходимости выработать для каперской практики нормативные предписания — своего рода инструкции, регламентировавшие, деятельность каперов. Прерогатива выдавать каперские грамоты вверялась адмиралу, главному администратору приморских провинций, который должен был требовать от каперов клятвы не приносить вреда французским судам и их союзникам. Корсарам было запрещено грабить суда, самостоятельно делить добычу, вводились строгие наказания за утаивание призов, а также за жестокое обращение с женщинами.

 

Но существовала еще одна разновидность подобных документов – т. н. «грамоты на репрессалию», т. е. «на возмездие, возмещение». В основе франц. représsaille и англ. reprisal лежало лат. reprehendo — «беру обратно, возвращаю». Своими истоками это одно из самых старинных правил ведения морских дел уходило в античную эпоху, когда оно воспринималось как вполне естественное право на возмещение понесенных убытков. Несмотря на кажущееся сходство с пиратством и каперством, право репрессалии представляло собой иной правовой институт и его ни в коем случае нельзя смешивать с другими формами морского разбоя. В системе мышления средневекового моряка и торговца право репрессалии занимало совершенно особое место, служа обоснованием «справедливой» охоты за собственностью подданных другого государства и внося свою лепту в эскалацию насилия на море. Законный порядок делопроизводства при использовании права на репрессалии был таков — пострадавшие могли обратиться в соответствующую правовую инстанцию, так называемый трибунал «хранителей мира» («conservateurs de la paix»). Специально назначенные служащие рассматривали жалобы купцов и начинали следствие, восстанавливая обстоятельства нападения и сумму причиненных убытков. Они вступали в переписку с аналогичным судебным органом в стране «обидчиков» и в течение определенного срока пытались удовлетворить поданную жалобу, получив возмещение от нападавшей стороны. Когда же истекали положенные, например, два месяца, жалобщики могли употребить силу и начать мстить. Они платили необходимый залог и получали специальное разрешение, позволявшее обиженному самому «искать правду», захватывая в море суда, принадлежащие стране, подданным которой был обидчик. Захваченные суда они должны были приводить в гавани своей страны, в которых специальный призовой суд оценивал стоимость захваченной добычи и санкционировал дальнейшие действия. Фактически право на репрессалии прекратило действовать после Утрехтских соглашений 1713 г.

 

Названные нами понятия «корсар», «капер» и «приватир» применялись с двойственным оттенком, а нередко и выступали в качестве синонимов «пирата». Немало путаницы привносит тонкая юридическая грань, разделяющая термины. Так, например, знаменитые французские корсары Франциска I и Людовика XIV, разумеется, были каперами, что не мешало некоторым из них действовать «пиратскими» методами, а, зачастую, и становиться пиратами. Тоже самое можно сказать о «морских псах» Елизаветы I и флибустьерах Вест-Индии.

o-o.jpeg

Каперская грамота

ЕЛИЗАВЕТА I

fakti-o-ludovike-14.jpg

ЛЮДОВИК XIV

Флибустьеры: корсары против испанской экспансии

Впервые, по-видимому, слово «флибустьер» встречается в «Отчете о плавании» французского навигатора Даниэля Лербека, сьера де Шамбре, который в 1642 г. посетил французские Антильские острова. В 1660-х годах это понятие широко распространяется по Вест-Индии и превращается в собирательный термин «флибуста» и «флибустьер», нередко применяемый по отношению к корсарам и авантюристам, промышлявшим в Карибском море. Этимология слова «флибустьер» (голл. vrijbuiter, англ. flibutor, filibuster, исп. filibuster, франц. flibustier) и его последующие метаморфозы не вполне ясна и в свою очередь весьма причудлива. По-видимому, в основу его легло старо-льежское «vribute», «vributeur», то есть «разбойник с большой дороги», со временем давшее нидерландское «vrijbuiter» («vrij» - «вольный», «buiter» «добыча», «пожива»), обозначавшее вольного добытчика, того, кто пошел на разбой. Сходного происхождения и старые английские «frebetter» и «free booty» - добыча, взятая в разбойничьем промысле. Подразумевались под ними морские пираты, «форбаны», люди, «воюющие ради грабежа». Первоначально слово выговаривалось через букву «р», и произносили его как «фрибутеры» («fri-bouter»), а затем слово приняло современный вид. Современный же его вариант дал жизнь названию маленьких маневренных лодчонок и суденышек, «флиботов», на которых флибустьеры выходили брать добычу.

Эту вольную публику аббат Шарлевуа описывает, терзаемый смешанным чувством горечи и гордости: «По всей видимости среди авантюристов … назвавшихся флибустьерами, пребывали не самые честные люди, и не было ничего ужасней и вместе с тем незначительней, чем это опасное воинство в момент своего возникновения. У первых людей, избравших такой образ жизни, не было ни судна, ни снаряжения, ни лоцманов, ни запасов провианта: отвага и смекалка за короткое время восполнили все недостающее. Начали они с того, что объединились и образовали небольшие сообщества».

Каждый из вооруженных отрядов флибустьеров приобретал лодку, шлюп или небольшой одномачтовый «бриг», как они окрестили такую разновидность судна. Размером примерно 20 метров в длину, такое суденышко вмещало до 25 – 30 человек. Лавируя среди островов, флибустьеры совершенствовали свои лоцманские и моряцкие умения, и в мастерстве управлять парусом им не было равных. Знатоки подводных течений, они ловили водные потоки и неожиданно могли резко увеличить скорость своих с виду неказистых судов, установив дополнительные паруса или надрезав парусину. Прекрасные стрелки, способные снять одним выстрелом матросов, правящих парусами, они лишали атакованное судно возможности маневрировать и, подобравшись с наветренной стороны, шли на абордаж.

Вольные разбойники: форбаны

Из довольно запутанного терминологического перечня трансформаций, которые претерпело архаичное понятие «пират», сегодня достаточно затруднительно выделить наиболее употребительный вариант, который бы в раннее Новое время применялся подданными различных государств по отношению к морским разбойникам. Разумеется, современникам вряд ли составляло труд понять о ком пишет, например, 18 июня 1716 г. французский интендант на Сан-Доминго Жан-Жак Митон де Сенвиль, употребляя определение «негодяи по профессии». Получатель письма, губернатор Ямайки лорд Арчибальд Хэмилтон, из контекста послания вряд ли усомнился, что речь идет о пиратах. Однако, понимание и употребление понятий не всегда тождественны: «негодяями по профессии» вполне могли оказаться и просто нищие-попрошайки.

 

Перечень синонимичных наименований для лиц, занимавшихся морским разбоем, обширен и довольно запутан. Кроме того, исходные значения этих слов с течением времени трансформировались и получали иные смысловые оттенки. В Европе распространенными вариантами-синонимами для обозначения морского разбойника, бандита, авантюриста были pirate, écumeur de mer, corsaire, ladrone, forban, brigand, robber, pillard, bucanier, flibustier — но носители разных языков вкладывали в эти слова разные смыслы. Для испанцев, например, любые проникшие в закрытые для европейцев испанские моря моряки, будь то контрабандисты, колонисты, торговцы, — это «люди вне закона», пираты, разбойники, ladrones. Хотя сами европейские «пришельцы», далеко не всегда заходившие в испанские или португальские моря для грабежа, могли себя с ними и не ассоциировать.

 

В отсутствие документальных свидетельств о том, как складывалась и эволюционировала терминология пиратства, сегодня вряд ли возможно досконально проникнуть в этимологию перечисленных слов. Скорее всего, в наибольшей степени к слову «пират» в XVI–XVII вв. приближалось франц. forban — «бандит», «разбойник». Происходя от старо-франц. forbannir, firbannjan — «изгонять, отправлять в ссылку», — слово «форбан» буквально означало «изгоя», отринутого обществом человека, пустившегося ради обогащения на вооруженный морской грабеж и ставшего пиратом. Они, по словам губернатора французского Сан-Доминго Ж.-Б. Дюкасса, «подкупают королевских солдат», и в самое короткое время после известия об окончании войны с Аугсбургской коалицией число форбанов многократно увеличивается.

 

По оценкам его преемника на посту губернатора Сан-Доминго (1700–1703) Жозефа д’Онона де Галифе число дезертиров подскочило с 20 человек до четырехсот. Правитель было попытался помешать формированию бандитских шаек. В своем донесении от 10 октября 1700 г. он представил министру широкую программу проведенных им мероприятий: «Я отправлял отряды солдат и местных жителей на все причалы, чтобы помешать им (пиратам. – Д.К.) поднимать людей и приказал опубликовать, что предоставлю свободу, два бочонка муки, инструмент, ткани и место тем добровольцам, которые заявят мне о сделанных им предложениях стать форбанами и окажут помощь в их поимке». В одном из своих рапортов он сообщал, что отправил разбойникам «письмо с увещеванием отказаться от столь презренного ремесла». Из полученного ответного письма де Галифе узнал, что пираты «еще недостаточно наплавались, что они ничего не отнимали у французов, не расплатившись с ними, что они хотели бы пополнить свои ряды новыми людьми...»

 

Подчиненный Галифе, правитель французского Леогана Жан-Жозеф де Брак д’Эльбо в своем рапорте от 20 февраля 1700 г. близок к панике: «Форбаны продолжают полностью разорять торговлю. Не осталось почти ни одного торгового судна, которое не было бы ими захвачено, а есть и такие, с которыми подобное происходило до трех раз. Всего у них семь кораблей: четыре французских и три английских. На самом мощном из французов всего 20 пушек и 120 человек. На остальных по 18, 14 и 12 пушек. На английских кораблях 32, 28 и 14 пушек. 28-пушечный не щадит никого, независимо от национальности. Он стоит возле Беата на юге острова. Форбаны совершают рейды от Французского мыса до острова Ла Ваш. Одни хотят идти в Красное море, другие – в Южное море. Месяц назад они попытались похитить корабль, стоявший на мысе в Пти-Гоав. Они встали на якорь и затем, попытавшись высадиться, поспешно вернулись на борт, так как местные жители открыли по ним огонь. Только что прибыли командиры трех торговых судов, которые были ограблены форбанами. Один из них из Дюнкерка. Форбаны захватили его корабль и все, что у него было, и дали ему лодку и 80 экю. Другой, это капитан Дюпюи из Ларошели, у которого они захватили 60 бочек вина, зерно, часть съестных припасов и все вооружение, дав ему 600 бычьих шкур и кое-какие другие товары».

Священник Жан-Батист де Лаба, переживший нападение таких бандитов, видел в «форбанах» «врагов государства», воров, вышедших в море без официального документа, позволяющего охотиться за призами. Такого же рода отщепенцев «итальянцы называют бандитами, от слова bando, которое означает «эдикт» или «приговор», в соответствии с которыми их приговаривают к высылке и изгоняют из страны в качестве наказания». Форбаны были очень опасны: «Встреч с ними следует бояться, особенно если это испанцы, поскольку в большинстве своем все они мулаты, люди жестокие и лишенные рассудка, которые мало кому дают пощаду. Куда меньше риска попасть в лапы французам или англичанам — они более гуманны и с ними можно договориться; главное — избежать их первого приступа ярости, после чего с ними можно стакнуться и выпутаться из передряги». В ряде случаев лексика для обозначения традиций и явлений морской жизни, прочно укоренившихся в сознании морского сообщества как связанных с разбоем, восходит к старинным правовым установлениям. В этой связи любопытно франц. pillage. В более позднюю эпоху значение этого слова расширилось, и под определение pillage попал разбой, грабеж на море как таковой. Соответственно и его производные: pillard — «хищник, грабитель, громила»; piller — «грабить, расхищать» — стали подразумевать некие насильственные действия. Исторически же в понятии pillage заложен не столь однозначный подтекст: по смыслу оно связано со старинной нормой морского права, трансформировавшейся в более емкое, расширительное понятие. Pillage восходит к старо-франц. p<e>ille — от лат. pilleum — «тряпка, лоскут, тряпье». В морской практике под «пийяжем» понималось разрешение экипажу на захват имущества, одежды, драгоценностей лиц, находившихся на взятом судне.

 

Наряду с пиратами и форбанами не в меньшей степени на слуху всегда были буканьеры.

Островные охотники: буканьеры

Буканьерами (франц. boucanier, boucaner; англ. buccaneer) традиционно называли лесных охотников из европейских поселенцев, обосновавшихся в начале XVII века на принадлежавших испанской короне островах в Карибском море. Одним из первых увидел и описал буканьеров в 1654 г. Жан де Лаон, сьер д’Огремон, совершивший путешествие по Вест-Индии и своими глазами увидевший этих «авантюристов, охотившихся за дикими быками». Вокруг происхождения слова «буканьер» по сей день остается много не до конца проясненного. Французский миссионер аббат Жан Батист дю Тертр усматривал в этом слове индейские корни и отмечал, что в основе его лежит слово «boucan» - «разновидность деревянной решетки, сделанной из нескольких жердей и установленной на четыре рогатины: на них буканьеры жарят свиней... » То есть нечто, подобное современному «барбекю». Правда, как сетовал историк Сан-Доминго аббат иезуит Пьер-Франсуа-Ксавье де Шарлевуа, «этот автор (дю Тертр – Д. К.), к сожалению, забыл сообщить, из какого индейского языка оно пришло». Современные исследователи, впрочем, подтверждают суждения дю Тертра в отношении истоков слова, и соотносят этимологию понятия «boucan» с «moukem», упоминаемом в одном португальском отчете, датированном 1587 г. На языке южноамериканской группы тупи-гуарани оно означало «копченое мясо», нарезанное длинными кусками и приготовленное на решетке, установленной на углях. Так же готовили его и караибские индейцы, которые ели «куски копченого мяса», «куски букана». «Они разрезали мясо на длинные ремни, солили его и укладывали на решетке на угли, называемые ими барбако. Мясо медленно коптилось там, обретая одновременно нежный вкус». Как мы видим, в том или ином варианте «boucan» связан с жаровней, на которой коптили мясо. Внимательный Шарлевуа подчеркивал именно этот момент. «Их называли буканьерами, - писал он, - ибо после охоты они собирались и коптили мясо, как это делали дикари». В таком расширительном ключе некоторые историки возводят «boucan» к названию мест обитания этих лесных бродяг, где они солили и коптили мясо убитых животных, сушили их шкуры. Эти их жилища состояли из «больших шалашей, покрытых сверху, но без стен; они защищали от дождя и солнца, но не противопоставляли никакой ограды ветру, с какой бы стороны ни дул он». По-видимому, последний вариант происхождения слова «boucan» - завершающий «аккорд» в этимологических трансформациях, которые претерпел индейский способ приготовления мяса; название жилищ охотников, готовивших мясо «на костре», «в дыму» - вторичного происхождения.

 

В более широком смысле буканьерами стали называть охотников на диких буйволов и диких свиней, занимавшихся этим промыслом чтобы «добыть кожи» и «продавать мясо». Одевались охотники в пропитанные смолой, дегтем и кровью убитых животных рубашки-куртки из плотного полотна, которые со временем превращались в настолько твердый «панцирь», что пробить или разрезать такой кожух можно было, только приложив немалые усилия. В широких штанах из грубого холста, обрезанных ниже колена, башмаках из свиной кожи с тесемками, перепоясанные ремнями и в круглых шляпах они выглядели как самые заправские лесные бандиты. Буканьеры вооружались кремневыми мушкетами с длинными стволами или пищалями со свинцовыми пулями-шариками. Пальба производилась горстью ссыпаемых в дуло круглых пуль, причем из-за сильной отдачи мушкета стрелять из него приходилось не от плеча, а от бедра. Надо сказать, что буканьеры предпочитали не использовать во время охоты ружья и старались взять добычу ножами, мачете и корсарскими саблями с коротким лезвием – маншеттами. Выжить в одиночку в лесу было невозможно, поэтому охотники делились на небольшие братские артели, по пять-шесть человек, и вели относительно оседлый образ жизни, «не сходя с места по три-четыре месяца, иногда даже и по году». Своего рода мужская артель, куда закрыт доступ женщинам, буканьеры большую часть времени проводили в лесу, наведываясь в населенные пункты, лишь чтобы продать заготовленные за сезон мясо и шкуры, поразвлечься да пополнить запасы табака, полотна, пуль и пороха. Об этих искуснейших стрелках и умелых заводчиках-собаководах ходила мрачная слава не знающих удержу и отчаянно жестоких головорезов.

 

Вот что сообщал о необузданных обитателях диких побережий Антильских островов в официальном донесении от 20 июля 1665 г. правитель Тортуги и французских поселений на побережье Сан-Доминго Бертран д’Ожерон: «...семь или восемь сотен французов рассеяны по берегам острова Эспаньола в недоступных местах, окруженных горами или большими скалами и морем, откуда они могут переходить с места на место в маленьких ботах. Собравшись группами по тридцать, сорок или шестьдесят человек, они располагаются в найденных ими подходящих местах на расстоянии шести, восьми или пятнадцати лье. Живут они подобно дикарям, не признавая никакой власти и без каких-либо начальников и творят тысячи преступлений. Они грабят многие голландские и английские суда, чем причиняют много беспокойств. Живут они, питаясь мясом диких свиней и быков и выращивая немного табака, который обменивают на оружие, провизию и одежду... »

2106567747.jpg

Абордаж

«Карибский буканьер» 

Говарда Пайла

Flintlock_pistols.jpg

Пистолет с кремнёвым замком

Как построить социальную конструкцию?

Кого имел в виду хорошо знавший местные особенности д’Ожерон, описывая образ жизни обитателей неприступных уголков Эспаньолы? Ведь известно, что именно буканьеры облюбовали «Большую землю», как они называли испанский остров, где развернулась настоящая партизанская война против испанцев. Не сумев сломить сопротивление лесных охотников, испанские власти принялись методично истреблять скот, чтобы лишить буканьеров источников существования. Тем самым испанцы лишь укрепили ненависть к себе и спровоцировали буканьеров на занятие пиратством. Что же касается резиденции правителя Тортуги, то эту «Малую землю» охотники использовали как «место отдохновения». Характерно, что в качестве излюбленных занятий обитателей Эспаньолы правитель выделяет два – ходить в море и грабить европейских торговцев, тогда как, например, другие французские источники, напротив, подчеркивают их склонность к сухопутным занятиям. Неясностей здесь предостаточно, что, впрочем, немудрено - ведь население островов было крайне неоднородным, смешанным, а потому и профессиональные занятия эти люди выбирали себе самые разные.

Трудно допустить, что, перебравшись на новые территории, расположенные в самом сердце испанских владений, «труженики моря», многие из которых давно связали себя с войной против испанцев, изменили своему «призванию». Другое дело, что оно служило подспорьем другим ремеслам, в том числе охоте и заготовке мяса, ведь невозможно представить моряка, который бы выходил в море, не заготовив солонины и копченого мяса. Выходившим в море приходилось обеспечивать себя пропитанием собственными силами, а значит, волей-неволей, заниматься охотой. Это могла быть сезонная охота, или же они подразделялись на специализированные группы, но чтобы одновременно обеспечить себе хлеб насущный и предпринимать действий на море необходимо было заниматься и охотой, и морским промыслом.

Разумеется, в связи с широким наплывом иммигрантов из Европы на Антильские острова национальный состав там менялся, и занятия местных жителей разнообразились. Габриэль Дебьен, например, специально занимавшийся социальной историей французских Антильских островов, подчеркивал смешанность и космополитизм их населения, среди которого было немало иностранцев: итальянцев, генуэзцев, фламандцев, голландцев, англичан, мальтийцев, немцев, пьемонтцев, жителей Льежа, испанцев и ирландцев. Люди различных профессий, они вербовались на острова и занимались подчас, чем придется. Среди выделенных историком представителей различных профессий мы обнаруживаем и сельскохозяйственных рабочих, и строителей жилых домов и укреплений, и столяров, и обработчиков металла, и работников на сахарных плантациях, и поваров, и сапожников, и пекарей, и лекарей, и конопатчиков. По мере расширения социального спектра жизни на островах колонисты, занимавшиеся буканьерством в лесу, все более обособлялись и образовывали некие маргинальные сообщества. Уходя на «Большую землю», куда-нибудь в глухомань, они на время теряли свои социальные связи. Так, в 1668 г. двадцатилетний Жан Гаро, заключив специальный контракт на три года с жившим на Сан-Доминго купцом Тома Дону, ушел на три года в местечко Кюль-де-Сак (франц. «тупик») на Сан-Доминго. Работодатель предоставлял охотнику оружие – «мясобой, как это называют на островах», шесть фунтов пороха и свинца и шесть локтей полотна на палатку. Попробуем представить, как поступит Гаро, спустя три года вернувшись из этой глухомани? Возобновит ли он контракт с Дону или другим торговцем, продолжив свои шатания по лесу? Переменит ли род занятий, вспомнив о своей прежней профессии? Может быть, он решит взять в руки мотыгу и заделаться в земледельцы, «приспособив здешние поля Эспаньолы под табак»? Последний вариант, кстати, упоминал и Эксквемелин, сообщая об охотниках, разбивших плантации табака в тех же местах на северо-западном побережье у Кюль-де-Сака. Находясь в безопасности от испанцев, которые «добраться туда не могут», бывшие буканьеры разбивали участок земли на делянки и, «не имея ничего за душой», принимались за дело. Они основывали товарищество, закупали мотыги, ножи, кирки, разделяли привезенные припасы и строили домик, где жили-поживали до лучших времен.

Параллельно среди британских иммигрантов и бродячих моряков появилось еще одно обозначение, близкое французскому варианту «буканьерства». Они стали называть островных охотников «кау-киллерами» («убойщиками коров») и считали их самыми отпетыми среди разномастного населения Вест-Индии. Самым страшным наказанием, например, было оставить жертву на каком-нибудь берегу, где обитали эти молодчики. Британские «кау-киллеры», «сородичи» французских буканьеров, по сути отличаются от них лишь названием, ибо образ жизни они вели сходный и тоже были в одном лице контрабандистами, пиратами, добытчиками мяса и вооруженными головорезами. Также, впрочем, как и «дровосеки» залива Кампече, среди которых в 1675 – 1678 гг. затесался молодой искатель приключений англичанин Уильям Дампир, впоследствии ставший знаменитым путешественником. В целом же закономерно, что с 80 – 90-х годов слово «буканьер» почти повсеместно перестало ассоциироваться с профессией охотника и теперь обозначало человека, вышедшего в море с целью грабежа – «буканира». Отсюда и широкое употребление данного понятия в одном ряду с морским разбойником, пиратом, форбаном, преследовавшим и грабившим торговые суда с целью наживы.

На примере «группировок» буканьеров и флибустьеров наглядно видно, до какой степени формализованно осуществлялся «дележ» социального пространства Антильских островов в Европе. Уподобляя и буканьеров, и флибустьеров некоему подобию вооруженных армий, действовавших порознь и время от времени объединявшихся для «войны» против испанцев, они тем самым создавали определенную социальную конструкцию, которую выстраивали в рамках механистической логики, свойственной эпохе. Откроем «Общий словарь торговли» Жана Савари. «На этом острове, - пишет он о Тортуге, - имеющем в окружности около 16 лье, произошел раздел этих авантюристов на три сообщества. Одни занимались охотой и известны под именем буканьеров, так как они коптили на манер индейцев. Другие, продолжающие ходить по морю и нападать на испанцев, – флибустьеры… Третьи же возделывают землю и зовутся поселенцами. Из этих трех сообществ поселенцы оставались на Тортуге, буканьеры переселились на Сан-Доминго, а флибустьеры держали море; эти последние, между тем, время от времени возвращались на Тортугу и делились награбленным с двумя другими, получая съестные припасы, либо овощи, либо живность, которую они выращивали на своем острове». Мы видим: все функционально распределено, упорядочено, обнаруживает цельность, единство, подобно некоему органично устроенному телу. Оседлые поселенцы сажают табак, овощи, сахар, они снабжают и кормят «добытчиков». Полуоседлые буканьеры живут в лесу и приносят в «общий котел» кожи, шкуры и мясо. Флибустьеры, «кочевая» группа, ходят в море, «добывают испанца» и снабжают колонистов контрабандными товарами. Сходную модель островного общества, жители которого заняты охотой, полеводством и каперством, находим и у Эксквемелина, человек не ученого статуса, бывшего буканьера, тонко уловившего дух времени. Он, правда, не забывал своего прошлого слуги – слуг тоже нужно было куда-нибудь пристроить. Выбор, однако, все из той же триады: морской разбой, охота либо табачные плантации. Эксквемелину во многом вторит и аббат Шарлевуа. В новой колонии он выделял четыре типа людей. Это буканьеры-охотники, мореходцы-флибустьеры, земледельцы – они же поселенцы, и вольнонаемные – последние, как правило, живут бок о бок с поселенцами. Все вместе они составили «сообщества авантюристов», которые «между собой жили в добром согласии и утвердили твердыню с демократическим правлением. Каждый свободный человек обладал в своем жилище деспотической властью…» Прозаичнее – и практичнее – смотрит на вещи государственный служащий, господин Бертран д’Ожерон – по своему рангу «управленца». Он не столько детализирует и формализует известные ему сведения, сколько размышляет, как ему заручиться поддержкой этих вооруженных людей – «грозы морей» - или защитить от них свою колонию. Слова, в конце концов, остаются словами, термины – терминами, а действовать нужно, применяясь к окружающей обстановке. Мысль д’Ожерона словно подхватывает один из его преемников. Спустя почти двадцать лет правитель Тортуги Пьер Поль Тарен де Кюсси в донесении парижским властям особо подчеркнул социальную неоднородность населения на вверенных ему островах. Половина всех флибустьеров, обитавших на Тортуге, «живут здесь, так как наибольшая их часть не без пользы для себя обзавелась жилищами, куда они удаляются и где живут без забот. Таким образом число жителей увеличивается, притом что не становится меньше и флибустьеров, которые хотят время от времени выходить в море, оставляя хозяйственные хлопоты и содержание жилищ своим товарищам». В результате, часть флибустьеров, или «заведомых» пиратов, слоняется где-то в море, а может быть охотится в лесу или обитает «среди скал» у побережья. Половина же, как будто, оседлы и имеют дома, то есть, в соответствии с формальной классификацией, выступает скорее поселенцами. Но они же «хотят» время от времени ходить в море, чтобы «жить без забот». Но если табачная плантация вполне обеспечивает им такую райскую жизнь, зачем тогда они выходят на промысел в море?

Вряд ли подобный вопрос оставался секретом для другого французского администратора – губернатора Жана-Батиста Дюкасса. Покровитель флибусты давно убедился в том, что флибустьеры без особого рвения занимаются земледелием и колониальными ремеслами и в своем рапорте в Париж от 26 апреля 1698 г. счел необходимым подчеркнуть, что «им надоела эта тяжелая жизнь, и они изготовили два каноэ, на которых они захватили два барка с Ямайки, собираясь заняться на них пиратством. Тем, кто остался на острове, благоприятной возможности для этого не представилось, но они ее не упустят, как только она появится, а те, кто должны прибыть из Франции, несмотря на все их обещания вести оседлую жизнь, не будут думать ни о чем другом, как о корсарстве… Иногда, когда они чувствуют, что я не могу их покарать, они посылают мне вслед проклятия».

Возмущение этими не поддающимися контролю людьми сквозит и в послании губернатора Барбадоса лорда Уиллоуби государственному секретарю Англии лорду Арлингтону от 29 января 1666 г. Описывая поведение флибустьеров Роберта Сирла и капитана Стидмэна, разоривших в сентябре 1665 г. голландский Тобаго, он не мог придти в себя от бессмысленного, по его мнения, разорения, который учинили на острове флибустьеры: они растащили все, что могли унести, даже сняли черепицу с крыш домов, и это «их обычная практика повсюду, куда они приходят». «Все они, - сокрушался лорд Уиллоуби, - сами себе хозяева и полагают, что могут вести себя как заблагорассудится».

Сложный смешанный мир Антильских островов трудно вместить в строгие, раз и навсегда данные понятия. Стройность и четкая иерархичность критериев пиратского ремесла хороша лишь на бумаге. И многие авторы, не мудрствуя лукаво, просто старались просто изложить известные им факты, пересказать ход событий, свидетелями которых им довелось стать волей случая. Иногда по ходу дела они разбрасывают определения пиратских ремесел, в меру собственного понимания или пересказывая услышанное или вычитанное. Люди, наделенные большей исследовательской жилкой, скорее склоняются к созданию разного рода конструкций, классификаций, пытаются придать материалу системную цельность. При этом, зачастую, каждый действует на свой страх и риск, считая, видимо, что его концепция точнее прочих отражает действительное положение вещей. На самом же деле единая, раз и навсегда данная классификация, вряд ли вообще возможна ввиду многозначности и расплывчатости большинства понятий. Миры флибустьеров, коу-киллеров, «шлюпарей и лодочников», буканьеров и параллельные им миры табачных плантаторов, контрабандистов, кабальных слуг, бочаров и трактирщиков, микрокосмы – все это многомерный, пронизанный хитросплетением социальных связей единый сложнейший социальный организм, все ячейки которого «работают» на целое. И, находясь в зоне постоянной военной конфронтации, этот социальный организм вырабатывал агрессивную стратегию жизнедеятельности и демонстрировал постоянную готовность к сопротивлению, отвечавшую интересам европейских держав, вступивших в борьбу за испанские колониальные владения.